И вместе с тем, признаваясь в страшном, ошеломляющем впечатлении от повести, читатели подчеркивали холодную объективность повествования, свободного от прямого авторского вмешательства. Лучше всего это впечатление выражено в известном письме А. И. Сумбатова-Южина (май 1897 года): «Ни одной слезливой, ни одной тенденциозной ноты. И везде несравненный трагизм правды, неотразимая сила стихийного, шекспировского рисунка; точно ты не писатель, а сама природа. Понимаешь ли ты меня, что я этим хочу сказать? » (Записки ОР ГБЛ, вып. 8. «А. П. Чехов», 1941, стр. 62. В сходных выражениях передавал свое впечатление Фингал (И. Н. Потапенко) в статье «О критиках и мужиках»: «Это - страшная картина деревенской бедноты, беспомощности, но это только картина. Автор не предлагает вам никакого обязательного вывода. Вы сделаете его сами...» («Новое время», 1897 г., 20 апреля, 7594).).
Н. И. Иванюков, профессор-экономист, писал о ней Чехову в Ниццу 10 октября 1897 года: «Ее читали, обсуждали, по поводу ее много спорили. Впечатление от нее было ошеломляющее. Как обухом по голове» (ОР ГБЛ). Почти в тех же выражениях отзывался в рецензии на «Мужиков» А. М. Скабичевский: рассказ «производит впечатление ошеломляющего удара, от которого долго не можешь опомниться» (А. Скабичевский. «Сын Отечества», 25 апреля 1897 г.) . М. О. Меньшиков в письме Чехову 12 апреля 1897 года говорил, что «ошеломлен этой тяжелой картиной» (ОР ГБЛ).
Чеховская повесть потрясла читателей и критику.
Сопоставление пьесы «Чайка» и повести «Мужики» в известной мере условно. И все-таки оно возможно: два этих произведения не образуют одного ряда; но, сравнивая их, мы ощущаем тот сдвиг в самой атмосфере чеховского творчества, который во многом связан с александрийской катастрофой.
Конечно, сопоставляя таким образом пьесу и повесть, мы несколько «спрямляем» путь Чехова: два этих произведения находятся не на одной линии. Они в разных плоскостях. Писатель мог бы сказать о себе словами Тригорина: «Едва кончил повесть, как уже почему-то должен писать другую, потом третью, после третьей четвертую...» (XI, 166). Но в его мысленной работе над произведениями такой строгой последовательности не было. В творческом воображении одновременно развивались разные замыслы и сюжеты.
В «Чайке» писателя волновали, пользуясь словами из этого письма, «общие идеи», мысли об искусстве, о любви, бунт против рутины в театре, литературе, в жизни. Пьеса была полна скрытых лирических «взрывов», намеков, символов; в ней раскрывался конфликт между мечтами, верой, отчаяньем молодых героев и реальной действительностью - «Груба жизнь!». Теперь Чехов пишет повесть «Мужики», где сюжет сливается с «собственным роковым, неумолимым течением» жизненных обстоятельств.
«Короче, в нашем молчании, в несерьезности и в неинтересности наших бесед не обвиняй ни себя, ни меня, а обвиняй, как говорит критика, «эпоху», обвиняй климат, пространство, что хочешь, и предоставь обстоятельства их собственному роковому, неумолимому течению, уповая на лучшее будущее» (XVI, 405, 406).
«О чем говорить? У нас нет политики, у нас нет ни общественной, ни кружковой, ни даже уличной жизни, наше городское существование бедно, однообразно, тягуче, неинтересно...» Безотрадные слова о том, что кругом «тундра и эскимосы» и «общие идеи, как неприменимые к настоящему, так же быстро расплываются и ускользают, как мысли о вечном блаженстве»,- эти горькие признания увенчивались выводом, почеховски строгим:
Всего несколько месяцев прошло со дня катастрофического провала «Чайки». Меньше месяца оставалось до обеда в «Эрмитаже», когда у Чехова горлом хлынет кровь и он окажется в клинике Остроумова. Это время - конец 1896 года - начало 1897-го - может быть, одно из самых тяжелых в его писательской биографии. О настроении, в каком он тогда находился, пожалуй, лучше всего свидетельствует письмо Вл. И. Немировичу-Данченко 26 ноября 1896 года:
Повесть «Мужики» Чехов писал в феврале 1897 года. 5 февраля он закончил работу по переписи населения. 6-го - уехал в Москву, остановился в Большой Московской гостинице. 1 марта - уже сообщал в письме А. С. Суворину, что «написал повесть из мужицкой жизни» (XVII, 37).
Запись о «лакее Василии» характерна еще в одном отношении. Мотивы повестей «Мужики» и «В овраге» носят в этой «гибридной» заметке полуюмористический характер. Здесь уже намечена тема города и деревни - двух разных, далеких друг от друга, даже не понимающих друг друга миров (в этом смысле тут предощущается и тема рассказа «Новая дача»). Но, кажется, ничего еще не предвещает той суровой, трагической атмосферы, которая определит обе мужицкие повести. Снова мы встречаемся с этой чертой художнического мышления Чехова: он идет от анекдотически забавного ко все более углубленному, серьезному, горестному осмыслению смешного мотива, случая, эпизода (См. нашу статью «Смех Чехова» («Новый мир», 1964, 7).).
III записная книжка - форзац с записью 'Вишневый сад'
Вот другой пример: «Имение скоро пойдет с молотка, бедность, а лакеи всё еще одеты шутами» (II, 46, 2, затем - I, 73, 5). В этой записи, связанной с работой над рассказом «У знакомых», предугадываются и мотивы пьесы «Вишневый сад».
Важная особенность: первоначальная чеховская запись шире произведения, к которому относится; она таит в себе прообразы, «предмотивы» нескольких будущих произведений.
Лакей Василий из приведенной заметки позднее станет Сергеем, а затем - Николаем. Первая фраза повести «Мужики»- «Лакей при московской гостинице «Славянский базар», Николай Чикильдеев, заболел» (IX, 192).
Е. Н. Коншина указывает в комментариях к этой заметке, что она вошла в измененном виде в III главу повести «В овраге»: «Анисим рассказывает отцу о своей столичной жизни. «И все врет,- проговорил старик в восхищении.- И все врет» («Из архива А. П. Чехова», стр. 130. ). Однако заметка предвосхищает мотив не только повести «В овраге», но и повести «Мужики», первой в чеховской «мужицкой трилогии»: «Мужики» (1897), «Новая дача» (1899), «В овраге» (1900).
«Лакей Василий, приехав из Петербурга домой в Верейский уезд, рассказывает жене и детям разные разности, а они не верят, думают, что он хвастает, и хохочут. Он наедается баранины» (I, 42, 3).
В первой половине 90-х годов, не позже конца 1894 года Чехов внес в записную книжку:
9. «МУЖИКИ» - ПОВЕСТЬ И ПРОДОЛЖЕНИЕ
Записные книжки Чехова (Паперный З.С.)
Комментариев нет:
Отправить комментарий